13 ЧЁРНЫХ КОТОВ

«В тринадцатое число ему не везло.
Не везло и во все остальные числа».
(Эмиль Кроткий)

Водитель грузовика Гринька Артемьев был человеком крайне суеверным. Он никогда не смотрелся в треснутое зеркало, десятой дорогой обходил тёток с пустыми вёдрами и опасался свистеть дома, хотя обладал незаурядным талантом художественного свиста. А уж о том, чтобы перейти дорогу после того, как её перебежала чёрная кошка, не могло быть и речи.

Особый, буквально панический страх вызывало у него число 13. Оно преследовало его с момента появления на свет, и именно его Гринька считал причиной всех своих бед и невезений. 13-го числа он родился, причём родился, как говорили, «по чистой случайности — не чаяли, не гадали», и оказался тринадцатым ребёнком в семье. И если бы в году было 13 месяцев, как в календаре майя или лунно-солнечном еврейском календаре, где в високосном году прибавляется один месяц, то можно было бы не сомневаться, что Гринька родился бы именно тогда. Однако благодаря эпохальному решению Папы Римского, введшего в большинстве стран григорианский календарь, такого не произошло. Как известно, Папа тот был Гринькиным тёзкой, а среди Пап с таким именем — ещё и тринадцатым по счёту. Как знать — может, он тоже очень хотел избавиться от преследования числом тринадцать, потому и постановил: быть в году лишь двенадцати месяцам. 

Сразу же после рождения Гриньки на семью посыпались несчастья. Сначала померла Гринькина мать. Как оказалось, организм её, истощённый двенадцатью предыдущими беременностями и родами, был не готов выстоять в тринадцатой. После смерти жены отец Гриньки, бывший до этого времени опорой и обеспечителем семьи, как-то враз растерялся, сник, а потом запил. Да так запил, что его, доселе опытнейшего и аккуратнейшего водителя, руководство вынуждено было перевести в грузчики, потому как доверить транспортное средство непросыхающему алкоголику было долее невозможно. Толку теперь от родителя было мало, поэтому все тринадцать детей перекочевали на попечение бабки с дедом. Хоть силы у стариков были уже не те, что раньше, однако опыта в воспитании им было не занимать: своих-то шестерых подняли.

От старших братьев Гринька нет-нет да и получал пинки и затычины: ребята, пока не повзрослели, считали Гриньку виновником смерти матушки. Мол, если бы не он, то была б она жива-здорова.... Соседские кумушки, завидя издали Гриньку, качали головой и втихаря шушукались: «Ох, не к добру эта чёртова дюжина...». Затем молча обменивались красноречивыми взглядами: мол, не было бы Гриньки, глядишь, и проблем таких тоже не случилось бы. Но вслух этого не произносили, а лишь горестно вздыхали.

Гринькина бабушка тоже считала «тринадцать» роковым в жизни мальчика. Но внука она любила и потому, время от времени приговаривая «ах, горемычный ты мой», по-своему пыталась отвести от него эти «проклятия». Она зажигала свечку и обходила с ней сначала вокруг Гриньки, а потом вокруг дома и прилегающих к нему строений. Иногда порядок проведения ритуала менялся, и бабушка вначале обходила со свечой помещения, а потом уж и Гриньку. Кто-то из соседок присоветовал купить амулет от проклятия, что бабушка не замедля и сделала.

Когда Гринька пошёл в первый класс, все поначалу вздохнули с облегчением: учёба давалась пареньку легче лёгкого. Задачки щёлкал, как белка орехи, читал бегло. Правда, с почерком не очень сложилось. Ну, да и ладно, не каллиграфистом же ему быть, в самом деле. И хотя явных происшествий и неприятностей в этот период в семье не наблюдалось, однако 13-го числа, а тем более пятницы, все ждали с опаской. И оно, число это проклятое, те ещё коленца выкидывало! То дед руку поранил, когда дрова рубил, — да так поранил, что в больницу по скорой пришлось вести. То самая старшая сестра — рослая, спортивная девчонка — на ровном месте споткнулась, упала и поломала ногу. То входная дверь с петель вдруг ни с того ни с сего сорвалась — и хряц об асфальт. Хорошо, хоть отбежать все успели...

И всё это худо-бедно можно было бы ещё снести, если бы не одна закономерность: во время каждого происшествия рядом находился Гринька. Причём, ничего ж не делал: просто сидел или стоял. А в случае с падающей дверью вообще за пару секунд появился. Вот и не стань после этого  суеверным!

Когда Гриньке исполнилось — не поверите! — тринадцать лет, он заболел тяжелейшим воспалением лёгких и полгода пролежал в больнице. По этой причине дирекцией школы было решено оставить его на второй год, чтобы парнишка смог нормально пройти весь школьный курс. Теперь мало того, что в классе он был переростком и подвергался насмешкам, так ещё и корпеть над учебниками приходилось чуть ли ни денно и нощно, так как прежняя лёгкость в учёбе каким-то непостижимым образом улетучилась. Врачи разводили руками: последствия болезни, ничего не поделаешь. И когда на экзаменах Гриньке ненароком попадался тринадцатый билет, то паренёк просто терял дар речи, хотя перед этим усиленно готовился и знал материал назубок.

Из всех внуков бабушка, понятное дело, больше всех переживала за Гриньку. Исследовав, как сказали бы врачи, анамнез происшествий, выпадавших на 13-е число, бабушка предложила не выпускать Гриньку из дому именно в 13-й день каждого месяца: дескать, себе же легче. Человек, не посвящённый во все эти перипетии, решил бы, что самое плохое случается с мальчиком исключительно в эти двенадцать дней в году, а в остальные 353 или 354 — тишь да гладь. Но это было не совсем так. Безусловно, неприятности приключались с ним и в другие дни, вот только запоминались именно те, «датированные 13-м».  В одной из книжек Гринька прочёл, что во всём мире люди с настороженностью, опаской, а то и со страхом относятся к числу тринадцать: избегают присваивать этот номер местам в самолёте, этажам в здании, автобусным маршрутам, квартирам в жилых домах и кабинетам в официальных учреждениях. Даже английские моряки, люди храбрые и мужественные, ни за что не выходили в море тринадцатого! И тогда Гринька решил, что всё это необычайно серьёзно, и не обращать внимания никак нельзя. Тем более, что приключения с числом тринадцать в жизни Гриньки не имели предела.

Когда однажды накануне Нового года всему автоуправлению выписали премию в качестве тринадцатой зарплаты, ни у кого, кроме Гриньки, не возникло проблем с её получением и дальнейшим применением. Вот Палыч, к примеру, купил жене шубку. А Гринька... Ах, да что там говорить! Во-первых, его поначалу и в списках-то не оказалось. Марья Петровна, бухгалтерша, «прошерстила» ведомости самым дотошным образом: и сверху вниз, и снизу вверх, и справа налево, и слева направо — ну, разве что по диагонали не прочла. Однако всё тщетно. Гриньки в списке не было. Парень уж совсем приуныл: решил было, что начальник не включил его на премию, потому как он, Гринька, недостаточно хорошо работал. Но Марья Петровна была иного мнения на этот счёт: она позвонила в канцелярию управления и быстренько выяснила, что машинистка просто пропустила Гринькину фамилию. Такой вот турнепс, как обычно любил приговаривать Палыч!

 — Смотрела б внимательней, что печатает, а то у неё на уме одни лишь кавалеры да свиданки, — пробурчала Марья Петровна, нахлобучивая на нос очки и кутаясь в пуховый допотопный пдаток.

В итоге всё разрешилось: Гринькину фамилию дописали обыкновенной шариковой ручкой. А поскольку свободных ячеек в начале ведомости не было, то фамилия Артемьев — единственная на «А» и потому всегда возглавлявшая список — перекочевала в самый «хвост» и в результате оказалась... тринадцатой. Узрев сей порядковый номер, Гринька горестно вздохнул, кое-как поставил маленькую, невзрачную подпись и понуро поплёлся к выходу. Для себя в душе он решил окончательно, что ничего доброго это не сулит, и, как ни странно, оказался прав: по дороге домой на него напали какие-то малолетние отморозки и отобрали кошелёк с деньгами, а заодно и мохнатую енотовую шапку — подарок одной из сестёр ко дню рождения. Подумать только: среди бела дня в людном месте! Хорошо, хоть жив-здоров остался — и на том спасибо.

У читателя, исходя из вышесказанного, может возникнуть ошибочное предположение, что Гринька был существом дремучим и необразованным. Но на самом  деле всё было не так. Помимо трудовой книжки Гринька был ещё и счастливым обладателем студенческого билета. Ведь по окончании школы, он, поработав некоторое время в автоуправлении, неожиданно для всех поступил на заочку в техникум. Учиться парень любил, но никому не решался признаваться в этом: семья ведь простая, рабочая, того и глядишь, задразнят «профессором». А зря! Не понимают они, что ли, что без образования нынче никак. Гринька вообще втайне мечтал на «отлично» закончить техникум, чтобы потом податься в автодорожный институт и уже вернуться в управление дипломированным инженером.

Свой очередной законный выходной Гринька как раз и собирался посвятить учёбе. И уже было разложил на столе книги и тетради, когда вдруг затрещал телефон. Звонил начальник автоуправления Фёдор Акимыч.

— Григорий, выручай! — с места в карьер начал он.

Гринька насторожился. Все в управлении знали: если Акимыч называет тебя полным именем, жди какой-нибудь «засады», то есть просьбы в форме приказа. Только этого сейчас не  хватало!

А Фёдор Акимыч тем временем продолжал:

— Надо срочно отвезти стройматериалы в Черёмухино! Ты же знаешь, у них там форс-мажор приключился: сгорел коровник. Животину-то спасти успели, а помещение — всё., кранты.. Дотла сгорело! Сейчас строят новый коровник. Люди-то пока всю скотинушку по домам разобрали, но долго так не продержатся! Председатель ихний строителям по двойному тарифу платит за работу: люди и днём, и ночью работают. Вот со стройматериалами у них сегодня вышел перебой... И если ты не...

— Погодите, Фёдор Акимыч, — перебил начальника Гринька. — Черёмухино это ж Палыча участок.

— Да в том-то и дело, что Палыча. Скрутило его бедного — температура до сорока. В больницу везти собираются. Какое уж тут Черёмухино! Обошлось бы всё!

— Ну, Фё-о-одор Акимыч, — протянул Гринька, — вы знаете, у меня ж контрольные, да и сессия скоро... Может, кто-нибудь другой поедет в Черёмухино, а?

— Да кто ж другой, Гринюшка? Кто ж другой, миленький? Некому — с кадрами нынче напряжёнка. А те, кто есть, разъехались все по нарядам.... А знаешь, что? Я тебе выходной твой законный компенсирую. Дам тебе два... Нет, три отгула! Ну как, по рукам?

— Ох, Фёдор Акимыч, вы и мёртвого уговорите, — Гринька деланно вздохнул.

— Вот спасибо, родименький! Выручил, право слово, выручил, — Фёдор Акимыч заметно повеселел. —  Тогда подъезжай прямо к Филиппову, загрузишься — и в дорогу. К вечеру будешь в Черёмухино. Там и заночуешь у тамошнего председателя... Я ему позвоню. А с утречка — домой. Так вот...

...Загрузка заняла больше времени, чем предполагалось, поэтому из города Гринька выехал с двухчасовым опозданием. Доехав до трассы, он увидел длинную-предлинную очередь грузовиков, автобусов и легковушек, которая змеилась вдаль сколько глаз мог разглядеть. Транспорт двигался со скоростью улитки, да и не мудрено: мороз всё крепчал,  дорога заиндевела, и рисковать никто не хотел. К тому же, где-то впереди, видимо, всё же произошла авария, потому что такой тягучки Гринька давненько не видал. «Эдак и до полуночи не управиться», — подумал Гринька, и чтобы не плестись вслед за всеми, решил добираться до Черёмухино в объезд.

Дорога, по которой он собирался ехать, была у водителей не в почёте: петляла среди полей-лесов, вдали от цивилизации, и в обычное время путь по ней в Черёмухино занимал почти на два часа больше, чем по обычной трассе. Но сегодня все эти недостатки Гринька посчитал большим плюсом. Дорога «малоавтомобильная»? Так это здорово! Значит, не разъезжена до льда. Следовательно, ехать можно будет со средней скоростью, а не плестись по-черепашьи. Э-эх, вот вернётся он завтра домой, а впереди три дня отгулов: и отдохнёт, и поделает свои контрольные. Но самое главное, люди в Черёмухино смогут достроить коровник, чтоб животину в нормальных условиях содержать...

Поначалу всё складывалось так, как запланировал Гринька. Немногочисленные автомобили встречались ему лишь до Кожухова, промежуточного пункта между городом и Черёмухино. А потом, уже на полпути между Кожухово и Черёмухино, Гринька вдруг осознал, что вокруг никого. Ни-ко-го! Только ветер, они с грузовиком и дорога, которая, залихватски пританцовывая,  убегала вдаль. Кр-р-расота!!!

...То, что произошло в последующие сорок минут, можно было бы охарактеризовать троекратным «сдох»: сдох мотор, и после всех попыток реанимировать его, Гриньке пришлось признаться, что он в данных походных условиях совершенно бессилен что-либо сделать. «Сдохла» печка в кабине. Сначала запахло палёным, затем что-то фыркнуло-треснуло — и единственный источник тепла в этой ледяной пустыне бесславно зачах. Мобильник хоть теоретически не сдох, но практически был там же, где и мотор с печкой: толку от него было ноль, поскольку позвонить куда-либо из этого Богом забытого захолустья не представлялось никакой возможности.

Правда, у Гриньки оставалась одна наджеда на то, что мимо проедет какой-нибудь автомобиль, который если и не возьмёт его на буксир (что вполне понятно!), то хотя бы, въехав в «зону досягаемости», сможет вызвать тягач.

Где-то через полчаса вдали показались-таки жёлтые фары легковушки. Гринька выскочил из кабины, стал посреди дороги и усиленно замахал руками. Машина остановилась.

 — Что случилось? — спросил водитель.

Гринька рассказал о происшедшем.

— Давай, садись, подброшу тебя до города, — предложил мужчина.

Но Гринька стал отнекиваться. Не может он оставить без присмотра грузовик, и всё тут! Уж больно материалы там дорогие, да и машина тоже денег стоит. А то не ровен час, вдруг какие-то нечистые на руку личности будут проезжать мимо, увидят бесхозную машину — и разнесут по запчастям. Вовек потом Гриньке не рассчитаться ни с родным управлением, ни со строительством!

— Эх, брат, стрёмно тебе оставаться здесь, — крякнул мужчина.

— Да я... как-нибудь... Ты.. это, позвони, чтоб тягач прислали.

— Замётано, — сказал водитель и уехал.

Автомобиль скрылся из виду, а Гринька снова принялся ждать. Прошло минут двадцать, а Гриньке показалось, что целая вечность... Он вдруг вспомнил любимую бабушкину поговорку насчёт того, что нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Насчёт «ждать» — это  в «десятку», а по части второго — спорный вопрос. Сейчас ему казалось, что догонять было бы куда радостнее...

Сквозь лобовое стекло хорошо просматривалось ночное небо, на котором отчуждённо-холодно поблёскивали поодинокие звёзды. Мороз всё крепчал. В этом году февраль вообще выдался на редкость суровым... Машины выходят из строя, скотина на ферме замерзает и ждёт нового, тёплого помещения. Люди тоже, в общем, замерзают и выходят из строя... Вон на днях передавали по радио, что несколько человек прямо на улице замёрзли насмерть... Гринька попробовал пошевелить ногой. Пекучая боль отдалась во всём теле, а на глазах  непроизвольно выступили слёзы. Да.-а, дела... Холод, который поначалу тонкой змейкой пробирался в кабину и украдкой слизывал островки тепла, сейчас нагло обосновался по всему пространству и уже не по кускам, а целиком, забирал в свои тиски Гринькино тело... И в этот момент Гринька вдруг чётко и ясно осознал, что выбор у него не больно-то и велик. А проще говоря, совсем мал: умереть, замёрзнув, — либо в кабине автомобиля, либо на улице, потому что вряд ли тягач придёт раньше утра. А такую студёную ночь Гринька точно не переживёт. Да какая там ночь, если и десяти минут выдержать невозможно! Кто ж знал, что так всё обернётся... А ведь после того, как он переболел воспалением лёгких, врач строго-настрого наказал бабке с дедом беречь Гриньку от всякого рода переохлаждений, потому что второго такого шанса выкарабкаться уже не будет. Короче, летальный исход...

Гринька уже пожалел, что не согласился поехать в машине с тем мужиком. Сейчас сидел бы себе дома да чаёк попивал. Ну и ладно, что машину бы разграбили. Зато он сам был бы жив-здоров. А-а, впрочем, к чему сейчас все  эти «если бы» да «кабы»...

Решив, что умирает, Гринька попытался вспомнить, что обычному люду предписано делать в таких случаях. Вот бабушка, к примеру, до того, как впасть в бессознательное состояние, попросила привести к ней священника, чтоб исповедаться в грехах. Гринька всё никак в толк не мог взять, какие такие грехи могли водиться за его бабушкой. Ведь она почти святая! Но бабушка тогда сказала ему, что все люди — грешники. Лишь плохо о ком-то подумал — уже согрешил, замарался пред Богом. Так-то.

 Когда хоронили бабушку, все удивлялись спокойно-умиротворённому выражению на её лице. Видимо, принял Бог бабушкину исповедь. «Надо бы и себе покаяться: так хоть рядом с бабушкой буду», — подумал про себя Гринька, вглядываясь в бескрайнее небо, чтобы отыскать на нём лик Божий. Он никого там не увидел, но губы непроизвольно зашептали: «Господи, прости мне мою непутёвую и бесполезную жизнь. Ведь от меня одни только беды и несчастья всем: маменька умерла молодой и даже жизни нормальной не увидела... Отец... тоже... совсем потерялся... Хотя раньше, говорят, таким весельчаком был, пел, на баяне играл... Прости, Господи, что я злился на мать за то, что она оставила нас... Злился на отца за то, что опустился и стал пить и кричать на нас...»

Гринька просил прощения у Бога за все свои неблаговидные поступки: за то, что когда-то своровал груши в саду у деда Матвея, а потом всю вину свалил на братьев. За то, что спрятал кошелёк, когда бабушка собиралась ехать за нарядным платьем для Настёны, Гринькиной сестры. Он-то, балбес, полагал, что пока-де кошелёк отыщется, платье купит кто-нибудь другой. Деньги останутся, и на них можно будет купить ему коньки для хоккея. Ой, ну и дурень же он был! Платье, которое бабушка планировала для Настёны, действительно купили другие люди для своей девочки. Но коньков Гринька так и не увидел: не  хватило духу признаться бабке с дедом, что он воришка.

Гринька перечислял все свои грехи и прегрешения — даже те, о которых предпочёл бы забыть, ибо понимал, что если не признается во всём, то Бог может и не принять такого половинчатого покаяния.

«..Прости, прости меня, грешника, если сможешь...».

Горячие слёзы ручьём лились по щекам Гриньки, и в какой-то миг парень даже позабыл, что замёрз....

— Мя-я-яу! — раздалось снаружи.

Гринька встрепенулся. Ветер, что ли?

— Мя-я-яяууу! — повторилось вновь

Господи, что ж это такое?! Неужели он переходит в мир иной, и его сопровождают вот такие галлюцинации?!

Гринька включил фары и посмотрел в окно. От увиденного он сначала опешил, а потом обомлел. Или, может, наоборот, сначала обомлел, а потом опешил. В общем, неважно. Только то, что он увидел, не поддавалось никакому мало-мальски логическому объяснению! А, может, он всё-таки замерзает, и ему это всё мерещится? Сначала звуковые галлюцинации, потом  — зрительные. Ведь такое точно бывает! Он даже в какой-то книжке школьной читал, что замерзающего в лесу мальчика вдруг стали посещать какие-то странные видения: то ли Бериндей, то ли Дед Мороз, то ли ещё кто-то там ледяной и холодный...

Только вот в его, Гринькином, случае это были не сказочные персонажи, а … чёрные коты! Они гурьбой остановились у подножки кабинки и выжидательно уставились на  дверцу. На фоне белого снега коты  казались большим чернильным пятном. 

Всё ещё не веря глазам своим и желая окончательно убедиться в том, что это ему не привиделось, Гринька резко вскочил с сиденья. Да только вот подзабыл он, что в кабине потолки низкие, и потому со всего размаху ударился макушкой о косяк. Уф-ф! Больно, однако. С другой стороны, возможно, такое резкое соприкосновение головы с потолком и «отрезвит» его немного, приведёт, так сказать, в чувство?

Потирая ушибленное место, Гринька снова глянул в окошко, чтобы проверить не исчезло ли видение, если ЭТО действительно было видением. Но нет! Коты по-прежнему стояли на том же месте, только мяуканье их стало ещё более призывно-настойчивым:

— Мя-я-яяууу! Мя-я-яяууу! Мя-я-яяууу!

Гринька приоткрыл дверцу кабины — в самом деле, не морозить же их на улице! И коты друг за дружкой, по очереди стали протискиваться вовнутрь. Два... Пять... Семь... Десять... Одиннадцать... Тринадцать! Тесное пространство кабинки вмиг заполонили собой тринадцать котов разных размеров и степени пушистости, но все, как на подбор, одного — чёрного! — колера. Возможно, в данной окрестности не было котов и кошек другого окраса, поэтому они плодились и размножались внутри своей черношерстной братии. А возможно, гонимые и притесняемые бездушным человечеством, они решили создать своё сообщество, чтобы противостать людской злости и невежеству. Кто знает...   

Коты мигом устроились вдоль Гринькиного тела, обложив его своими телами, как подушками. Вернее, грелками. А одна из кошек, самая пушистая, распласталась на Гринькиной груди —  аккурат в том самом месте, где находятся лёгкие. Гринька ощутил, как мягкое тепло потоками разливается по всему телу. И под мерное урчание этих загадочных чёрных творений ему стало так хорошо, спокойно и уютно, что он не заметил, как задремал. И приснилась ему бабушка. Одетая в голубое платье и такого же цвета платок, она сидела под цветущим деревом — то ли яблони, то ли вишни — и улыбалась ему. А потом, как будто что-то вспомнив, поднялась, помахала ему рукой на прощанье и ушла. 

…Проснулся Гринька уже на рассвете и не по своей воле, а от того, что кто-то легонько поцарапывал его за щёку. Открыл глаза и увидел склонившуюся над ним внимательную мордочку той самой кошки, которая вчера вечером устроилась у него на груди. Убедившись, что Гринька уже проснулся, кошка перестала царапать его лапкой, а начала  настойчиво тянуть за ворот свитера, как бы требуя, чтобы он немедленно поднимался. Остальные коты тоже бодрствовалии и, судя по жестам и телодвижениям, активно рвались на улицу.

 — Так ведь... это... холодно там, — растерянно пробормотал Гринька. То ли он слегка подзабыл, что в кабине до появления этой загадочной группы в строгих чёрных костюмах тоже было не намного теплее, то ли ему не хотелось расставаться со своими новыми друзьями, только открывать дверцу он не торопился Однако коты так отчаянно и настойчиво мяукали, тянули Гриньку за рукава и царапали окна кабинки, что парню не оставалось ничего другого, кроме как выпустить их на улицу. Царапая за стекло и цепляясь друг за дружку, коты протискивались сквозь узкую щель и в считанные секунды «покинули помещение».

...Когда через пару минут из-за поворота показался тягач, Гринькиных ночных друзей уже не было и в помине. Об их недавнем присутствии напоминала лишь беспорядочная цепочка следов, оставленная на снегу маленькими, нежными, мягкими лапками. Она, цепочка эта, извиваясь и петляя, постепенно «забирала» вправо от просёлочной дороги и там терялась за ближайшими полукустарниками сухих прошлогодних трав, шуршащих на ветру.

«Вот так, - с грустью подумал про себя Гринька, - даже не покормил всю эту котячью братию. Как они  там?..»

Уже на подъезде к Черёмухино Гринька вдруг почувствовал, как у изголовья сиденья что-то зашевелилось-заворочалось, а затем фыркнуло и чихнуло ему прямо в ухо. Обернувшись, он увидел нечто, усиленно пытающееся выпутаться из недр старого, замызганного пледа. Когда, наконец, желаемый результат был достигнут, перед Гринькой предстал во всей красе один из его ночных визитёров, который то ли взаправду проспал все утренние события, то ли настолько полюбил Гриньку, что нарочно «затерялся», чтобы с ним начать «новую» жизнь, кто знает...

Шерсть на макушке стояла дыбом и делала его похожим на маленького, беззащитного воробушка, чёрный окрас местами «поседел», так как кот основательно вывалялся в строительной пыли. Кроме того, в шерсть затесались надёрганные из пледа нитки и неизвестно где подобранные ошметки соломы.  В общем, это был самый тощий и самый заморышный кот из всей компании. Только Гриньке в тот момент показалось, что более красивого и благородного животного он в своей жизни ещё не видывал. И большой шофёрской ладонью он крепко прижал к груди своего нового питомца.

Наталья Григорьева (г. Киев)

В?е ?татьи рубрики "Талант - не в землю!"